Мысли не вслух…

Вот я и перешагнул очередной  рубеж – семьдесят пять  лет. В наше время это не такой уж фатальный  возраст, хотя большей части моих ровесников уже нет, и нет близко никого, который бы знал меня с детства. Да и далеко остались единицы. Мне порой о ком-то просто не с кем вспомнить, в своей среде я остался один, который этого кого-то знал. Это общий удел для всех столько уже поживших и ничего больше не сделаешь. У всех людей это происходит примерно так же, такова жизнь и чрезмерной трагедии из этого делать не следует.

Когда  Вахтанг Кикабидзе поет – «Мои года – мое богатство», он имеет в виду не количество лет, чему радоваться, когда их много и ты становишься немощен, а богатство чувств, накопленного опыта и дорогих сердцу воспоминаний и переживаний.

Когда развалился Союз, мне, как и всему нашему народу, это было очень неприятно, но увы, ничего от нас не зависит. Ведь был референдум, где три четверти населения высказались за сохранение Союза. И что же? Кто к нам прислушался? Потом, когда Союза не стало, я, да и многие мои знакомые, пытались увидеть в этом какой-то плюс для России. Ведь она, по идее, должна была  перестать быть  приспешищем и донором для всех остальных. Что бы там ни думали и говорили жители всех отошедших республик, именно Россия поддерживала и содержала союзное государство в наибольшей, несравнимой с другими, степени. В этом за последние четверть  века убедились жители всех остальных  республик, особенно прибалты.  Да, момент вхождения их в состав Советского Союза вызывает много споров, вопросов и разночтений, но позже, когда разобрались с противниками, «лесными братьями» и прочими, примерно с конца 50-х годов в большом Союзе среди других республик они были как бы баловнями, относились к ним почти как к европейцам и средств туда отпускали больше, чем, к примеру, на Российскую федерацию, чуть не в три раза, понятное дело, что не в общем, а на душу населения. Там строили курорты, развивали легкую промышленность, выгодные производства, проводили фестивали и конкурсы. Был в 50-е годы такой фильм «Дело Румянцева», там еще деятель такой криминальный, вроде как эстонец и с характерным выговором. Так  вот, когда в конце  фильма его  задерживал  следователь, то говорил:  — Ты брось этот акцент, ты же Сенька-хорек, я тебя знаю. — Даже в такой мелочи старались их не обидеть.

Но поначалу все там были убеждены, что после выхода заживут, как в Финляндии или Швейцарии. И в самом деле, некоторое время  действительно  неплохо некоторое время жили эстонцы. По их территории проходил магистральный нефте  или газопровод в Европу и за это приходилось довольно много платить. Несмотря на это, Эстония во всех сферах и контактах к России относилась более чем враждебно. Когда же Россия избрала другой маршрут транспортировки, платежи прекратились, положение резко ухудшилось, но теперь у Эстонии хоть повод для ворчания есть.

Наступил момент, такой, какого я подсознательно всегда опасался, скончался в Красноярске мой старший брат, трех месяцев  не дотянул до 79. Не так уж мал этот возраст, но сын старшей тетки, материной сестры, жив и для своих лет неплох, дай Бог ему сил и здоровья еще надолго. Родился он в 1931-м году и приближается к своему 86-му дню рождения.

Дочь другой тетки также перешагнула 80-летний, рубеж и немного осталось до 82-летия. У той со здоровьем сложности, но и ее Господь пусть потерпит подольше.

Помню, как я рассказывал брату пародию, и как он смеялся. Вполне достойна эта пародия великолепного пародиста Александра Иванова, возможно, она его и есть. Прочитал где-то пародист стихотворение и выделил из него четыре строчки:

Еще спешу поведать вам про то,

Что не люблю я зимнего пальто,

Ношу его из-за проклятой стужи,

В пальто мне плохо, без него мне хуже…

Эти строчки вполне напрашиваются на пародию. Но как великолепно пародист справился со своей задачей:

Еще о том поведать вам спешу,

Что брюки не люблю я, а ношу.

Приходится, и это мне обидно,

Мне в брюках плохо, а без брюк мне… стыдно.

 

Наша семья, которую я помню изначально, состояла из шести человек, отец с матерью, бабушка, мать отца и трое ребятишек, все парни. Старший, Николай, родился в 1936-году, следующий, Михаил, в 1937-м, а я, младший в этой семье, появился на свет значительно позже, в 1945-м , причем этот момент совпал с окончанием войны. Мать потом рассказывала, рожала с ней одна казашка, так она своего сына назвала Победом и  когда мы уезжали из Казахстана, этот Побед был весел и здоров и бегал по ограде со своими дружками. Интересно было бы узнать о его судьбе.

Читал я о некоторых таких случаях, но сам о себе рассказывать воздерживался, знал, что воспримут такое крайне недоверчиво и неоднозначно. Но как бы к тому ни относиться, такое было на самом деле, и в последние год-два лишь с двумя приятелями я об этом разговаривал.

Среди миллиардов случаев, когда сливаются две клетки и образуется зародыш, скорее всего, лишь очень и очень у немногих сохраняется память об этом, не о моменте зачатия, конечно, а когда сформировался плод, и образовалась черепная коробка с мозгом внутри. Не могу сказать, на каком месяце беременности такое происходит. Воспоминаний, естественно, никаких нет и быть не может, а лишь ощущение полной безмятежности, покоя и уюта, близкое к сладостной эйфории, настоящая нирвана.

Однажды такое чудесное мироощущение нарушилось. Извне в окружающую среду проникло что-то беспокоящее, неприятное, можно сказать, чувство дискомфорта, и продолжалось достаточно долго. Потом оно стало ослабевать, и прошло, наверное, несколько дней, когда все стало по-прежнему.

Прошло какое-то время, и вновь подобное повторилось. Но только повторилось и больше уже не было. Все это помнилось и даже повторялось несколько раз во сне. И как же кстати довелось мне позже услышать разговор матери с сестрами, когда они сидели у нее на кухне. Пожалуй, близко к пяти  мне было в ту пору. Мать говорила, что во время беременности она два раза попадала на застолье, и каждый раз ее уговаривали выпить. Выпивала она совсем немного, к тому же бражки или красного вина, которые не отличаются большой крепостью, и для меня все сразу стало на место. Мне и раньше приходили в голову некоторые моменты, которые путал со сном и явью. Так же мне представлялся очень тяжелым, просто невыносимым момент выхода, что-то прерывалось невозвратно, и с этим никак невозможно было смириться.

Я хорошо помнил эти моменты лет до восьми-десяти, а потом с уверенностью мог лишь сказать, —  помню, что помнил.

Потом, лежа в коляске, с самых первых, ну не сказать уж дней, недель, понимал смысл того, что говорили мне, склоняясь надо мной, родственники и знакомые. Но это, я думаю, явление уже общее для всех.

Давно уже слышал я рассуждения одного приятеля. В небольшой компании, где и я присутствовал, он говорил, что дескать, какие молодцы эти древние греки и римляне, сколько они всего напридумывали, и оставили философских учений и толкований. А наши ханты-манси, эвенки, якуты и разные чукчи – что они? Недаром про них анекдоты рассказывают. Как-то мне не понравились такие мысли, хотя кое в чем он был прав. Чувствовал я еще не то чтобы фальшь, а  какую-то недоговоренность. На ту пору я не мог связно выразить эти чувства, но тут заговорил старший из нашей компании,  работал он инженером в отделе главного механика.

— Все верно,  даже философские школы существовали, глубоко древние греки,  римляне, арабы, египтяне  в суть вещей проникали. Но ты забыл одно обстоятельство, где жили эти греки, и те же чукчи. На берегу теплого моря, где рядом растут в изобилии орехи, виноград, апельсины и оливки, в окрестных  лесах множество животных и птиц, особенно в ту пору. В море изобилие рыбы и даже таких деликатесов, как мидии, кальмары, лангусты и крабы. А перенеси-ка  этого грека в набедренной повязке, с тех благословенных  берегов,  Средиземного моря, на берег, скажем, моря Лаптевых или соседнего, поглядели бы мы, какую философию он бы тогда развел. Надеюсь, ничего больше не надо объяснять? – и приятель заткнулся.