Где я бывал

Есть люди, которые всю жизнь провели на одном месте. Их вовсе не так мало, с двумя такими я встречался. Во время армейского отпуска я провел несколько дней в Москве, по предложению моего сослуживца и друга у его замужней сестры. В просторной квартире жила еще их родная бабушка, с которой я поговорил несколько раз. Она только один раз выезжала из Москвы в Калугу, еще до войны, по каким таким делам, уже не вспомню, провела там неделю и сумела познакомиться с местным парнем, который стал ее мужем. Больше она никогда нигде не была и даже в Москве все ее походы ограничивались соседними магазинами и учреждениями. Даже работала она в доме через дорогу, секретаршей, печатала на машинке.

В деревне, где жила моя бабушка, тоже был старичок-домосед. На войну его не взяли, в детстве упал с дерева и повредил ногу, но тогда везде всем работы хватало. Дедок этот так же всю жизнь провел в деревне, работал скотником на базе. Иногда приходилось бывать ему в райцентре, и то не каждый год, документы какие-нибудь оформлять. Так он даже гордился таким постоянством, знаю свой шесток, и ничего мне больше не надо.

Более известны люди непоседливые, которых зовет ветер странствий. Они поднимаются в горы, бродят в тайге, джунглях и сельве, устремляются к полюсу, на утлых лодчонках пересекают океан. В наше время все эти передвижения не вызывают такого интереса, как в прошлом и позапрошлом веке. Интереснее читать про эпоху великих географических открытий. Правда, хотя и редко, но встречаются и сейчас люди просто неистовые, в наше время в России к ним можно отнести Федора Конюхова и Дмитрия Шпаро.

Я не считаю, что посетил много мест и повидал различных достопримечательностей. Многие мои знакомые на этот счет отличились гораздо больше, немало было и таких, которым рассказать о подобном приходилось совсем немного. Я, скорее всего, где-то близко к золотой середине, и пожалуй, интересно будет узнать, как рядовой житель нашей страны из глубинки по каким-либо поводам перемещался в пространстве.

Самое первое такое путешествие состоялось в раннем детстве. Мои родители со всей семьей переезжали из города Акмолинска, ставшего нынещней столицей Казахстана  Нурсултаном, где прожили около полутора десятков лет, на железнодорожную станцию Вагай, во вновь образованной пять лет назад Тюменской области, стало быть, в 1949-м году. В пяти  километрах от этой станции находилась деревня Крутая, откуда и были родом и мой отец, и моя мать.

Переезжали в небольшом двухосном вагоне, которые сейчас можно увидеть только в старой кинохронике. Иногда в книгах можно встретить такое понятие, что их в те времена использовали для перевозки сорока человек или восьми лошадей. Надо было ехать до Омска, а там развернуться почти на сто восемьдесят градусов и ехать в сторону Тюмени еще несколько сот километров. Мне в ту пору было близко к четырем годам, но я уже кое-что помню, ведь это целое событие для ребенка, можно сказать, потрясение. Готовили пищу на печке-буржуйке, я даже обжегся об нее, смотрел в окно, высоко расположенное, продвигаясь по вагону, приходилось перелазить через кули и коробки.

В Вагайской школе я учился очень даже неплохо, но отличником все же не был. Школа числилась железнодорожной, и там обращали внимание на таких учеников, поощряли их. За время учебы два парня из нашего класса побывали в Артеке, из других классов тоже, кроме того, некоторых отличников из разных школ собирали в экскурсии, возили в Москву, Ленинград, Кунгурские пещеры, некоторые другие места. Я ни разу не попадал в такие списки, хотя иногда был близок к этому.

В 1962-м году я окончил 10 классов, но выпуска не было. Тогдашний лидер Никита Хрущев придумал одиннадцатилетнее обучение, и мы первые попали под это постановление, которое действовало года три. Кстати, как хорошо в тот год было поступать в институты всем остальным. Можно к тому же добавить, как напряжена была ситуация через три года, когда в один год было два выпуска.

В общем, у меня летом 1962-года были очередные каникулы. Я сидел в сарае, перебирал книги, которых в ту пору у меня скопилось немало, и все в основном из приключенческой серии. Открылась калитка, из нее ко мне подбежал мой дружок и одноклассник Толя. Он был очень возбужден, пришлось даже сказать ему, мол, садись, успокойся.

Толя перевел дух и заявил мне примерно следующее. На нашей станции недели две назад стояли два вагона, в них располагалась железнодорожная экспедиция, следующая из Сверловска, а конечный пункт ее работы – Омск. Ее задачей было измерить в очередной раз расстояние между этими пунктами и определить все углы и повороты на этой трассе. Ранее во время таких работ было допущено несколько ошибок, и они со временем стали сказываться в работе транспорта в ходе проезда по этой магистрали. Руководитель этих работ  по ходу набирал кадры на находящихся по пути станциях и разъездах. Два парня только были из самого Свердловска, а всего таких работников требовалось до десятка. По ходу работы они менялись, доходили до определенной станции и увольнялись, а там набирались местные кадры, и  все из старшеклассников, находящихся на каникулах.

Толя предложил мне устроиться в эту экспедицию, сам он находился там вот уже две недели, и на тот момент у них уволились два парня, пришедшие сюда в Ялуторовске. Экспедиция эта по ходу работы переезжала со станции на станцию, и находилась тогда на станции Голышманово. Я согласился, дома никто не был против, приехали в Голышманово, и как раз эти два вагона, перемещались далее, на станцию Карасульская.

В одном вагоне жили инженеры и начальник, человек шесть, хранились инструменты и документация, был оборудован кабинет для работы с какими-то чертежными приспособлениями. В другом вагоне, одной его половине, находилось четверо ребят, двое свердловских, наших ровесников, и мы с Толькой. Карасульские же ребята и по ходу другие иногородние ночевали дома, при нас в вагончик никто больше не поселялся, и еще четыре полки оставались пустыми.

В другой половине размещалась женщина средних лет, хозяйка на все руки. Она стирала постельное белье, следила за порядком, готовила для инженеров по мере необходимости, чаще они обедали в столовых, прибиралась и делала всякую подсобную работу. В ее ведении была даже небольшая библиотека, из которой она под конец подарила мне одну книгу.

Работа была простая, мы мерными лентами с наборами колышков отмеряли двадцатиметровые отрезки. Далее шла пара с двадцатичетырехметровой лентой, но разметка у нее была такая же, как и у двадцатиметровой. Это делалось для контроля, инженер в специальном журнале делал записи, производил расчеты и делал поправки, разница в измерениях не должна была превышать определенную отметку, вроде как пять сантиметров на километр.

Еще один парень ставил на рельсы топографическую рейку через определенные промежутки. На нее в теодолит смотрел инженер, определял превышения, насколько одна точка выше другой, а особенно тщательно засекал углы и повороты. За время работы мы нашли два участка, где между километровыми столбами была не тысяча метров, а тысяча сто. Ребята же из Свердловска рассказывали, что на участке, не доходящем до Камышлова, был потерян целый километр, за двадцать третьим километром, скажем, следовал двадцать пятый, предыдущие измерения проводились в войну, точнее, в ее последние месяцы, и случались порой такие неурядицы. Незамедлительно за обнаружением такого недочета следовала бригада на дрезине и исправляла положение.

На станции Карасульской жил двоюродный брат отца, у него был сын, моложе меня на несколько месяцев, и мы в свободное время побродили по очень красивым окрестностям, ловили в ближнем озере на удочку крупных карасей, очень хорошо было.

Следующая станция, на которой мы находились дольше, чем на других, три с небольшим недели, был небольшой городок Ишим. Как же там было красиво и уютно, ухоженные парки, вдоль всех дорог фигурно остриженные кусты и деревья. Мы немало побродили по тогдашнему Ишиму, были в кинотеатрах, горсаду, несколько раз  ходили на пляж и даже посетили церковь.

Дальше за городом довольно широкую в этом месте реку Ишим пересекал охраняемый мост. Чтобы пройти по нему, надо было иметь разрешение. Оно было получено, и во время работы на нем нас сопровождал охранник. Кстати, ближе к истоку Ишим протекает и через бывший Акмолинск, который потом больше тридцати лет именовался Целиноградом, недолго потом он назывался Акмола, когда перевели из Алма-Аты столичные учреждения, рядом был построен красивый и современный город со звучным названием – Астана. Теперь же новый руководитель предложил назвать его именем прежнего многолетнего руководителя Казахстана Нурсултана Назарбаева, много сделавшего для процветания этой страны, и с недавнего времени название его – Нурсултан.

Следующая стоянка была на станции Маслянская. Там мы были недолго, а когда находились на следующей стоянке, от нее мы дошли до станции Называевской, что уже в Омской области и не так далеко от этого города. Подходили последние дни августа, и в связи с наступавшими занятиями в школе, мы уволились из этой экспедиции, получили приличную по тем временам зарплату. Среди моих сочинений есть рассказ, как я в Ишиме попадал в довольно-таки неприятную ситуацию.

В следующем году я закончил среднюю школу, тогдашние одиннадцать классов. Программа для такого обучения была плохо продумана, не было новых учебников, и в основном мы пережевывали прошлогоднюю программу, для десятого класса, хорошо повторили все разделы, и само собой, подготовились к экзаменам лучше. Они прошли как-то не особо заметно, спокойно, быстро, и где-то к июню школа оказалась пройденным этапом. Надо было думать о дальнейшей жизни. Мы собирались, спорили, рассматривали различные варианты, и тут я получил от брата письмо, в котором он предложил мне поехать на лето к нему.

Сам он после окончания Свердловского лесотехнического института третий год работал в Красноярском геологическом управлении, куда попал по распределению. Молодого специалиста оценили быстро и с первых сезонов начали поручать ему серьезные задания. В первой половине июня я собрался и поехал на поезде в назначенное братом место – маленький городок Слюдянка, расположенный на самой южной оконечности озера Байкал. Обо всем этом и последующей работе я подробно написал в рассказе, который можно назвать и очерком, он так и называется – «На Байкале». Смею думать, он получился у меня неплохо, самые разные люди, читавшие его, высказывали свое одобрение.

Эта работа пришлась мне по душе, и я решил с подобным связать свою судьбу. Я с одним приятелем перебрали несколько вариантов, в разных городах были учебные заведения подобного профиля, и в тогдашнем Свердловске, и в Нижнем Тагиле, и в Перми. Но мы послушали одного нашего учителя, которого очень уважали. Он посоветовал нам поступить в Тюменское геологоразведочное училище, в которое нам с нашим средним образованием и аттестатом поступить было гораздо проще. — Вы же знаете, как развивается сейчас Тюменский Север, какие там перспективы добычи нефти и газа, об этом все газеты трубят, как много туда требуется специалистов. Вот вы отучитесь там до весны, пройдете до будущей осени практику и сразу станете востребованными специалистами, на инженерных должностях, получите аттестаты, а через год, если покажете себя, и дипломы соответствующие. Дураком надо быть, чтобы не использовать такую возможность, без нудного университетского многолетнего обучения.Так что ловите момент.

Будущее показало полную справедливость этого заявления. Я учился и неплохо показал себя на практике, но работать по избранной и полюбившейся профессии не пришлось, по семейным обстоятельствам. Некоторые  мои  соученики из разных групп, о которых мне приходилось  слышать, на самом деле стали инженерами и крупными специалистами. О прохождении практики и работе на Севере у меня есть повесть листов на сорок,которую я назвал  «Практиканты». А здесь мне хочется рассказать о путешествии на теплоходе по четырем рекам из Тюмени в пункт нашего назначения Сургут.

Мне в своей жизни только один раз, в этот момент, довелось прокатиться на теплоходе. Даже плавать на лодке мне приходилось очень редко. Самое первое впечатление оказалось то, что билеты были очень дешевыми, даже на фоне тогдашних вообще дешевых цен. Многие находились на верхней палубе, это кто ехал на небольшое расстояние и ему не требовалось ночлега, в теплое время года можно было расположиться и там.

Сам теплоход я уже не могу представить, впоследствии их даже близко не приходилось видеть, вообще вся жизнь прошла вдалеке от степей, пустынь, морей и гор. Запомнилось название теплохода, неказистое, как-будто какой-то инвентарный номер, — «ВТТ-5». Построен он был на Тюменском судостроительном заводе, в позапрошлом году, и предназначался для плавания по местным рекам, говорили, впрочем, что он и до Омска доходил, но это в той же речной системе.

Это, пожалуй, была немаленькая посудина, только курсантов отправлялось на нем более ста человек, в Тобольск, Ханты-Мансийск, Сургут, Нижневартовск и некоторые другие места. Самая большая группа из нашей партии направлялась в Сургут, более двадцати человек, среди них пять будущих геодезистов, и я в том числе.

Других пассажиров было почти столько же, часть из них расположилась на палубе, а остальные спустились по широкой лестнице, наверно, правильнее сказать, трапу, вниз, обширное помещение под верхней палубой. Вдоль бортов с каждой стороны находилось по два десятка четырехместных кают, огражденных проходом. Несколько первых по ходу из них занимал экипаж речного судна. Остальная территория, середина и часть свободного места у бортов считалась общей каютой третьего класса, и билет куда-либо стоил на несколько копеек дороже, чем у тех, кто оставался на палубе. Немного дороже обходилась поездка обитателям кают, похожих на вагонное купе.

Я и мои приятели ходили по палубе, старались измерить шагами ее длину и ширину. Получалось примерно, что длина этого теплохода была около пятидесяти метров, а ширина близко к десяти. Плыл же он со скоростью, слышно, как говорили сведущие пассажиры, в час примерно двадцать километров.

Когда теплоход плыл, ровно скользил по поверхности водной глади, не чувствовалось, не ощущалось каких-либо колебаний, качки, вообще ничего, как будто находился на дороге или поляне. За все время перехода иногда дул только слабый ветерок.

Мне с несколькими дружками удалось занять место сразу за каютами, у самого борта. Ряд круглых иллюминаторов располагался в полутора метрах от пола, а если смотреть с берега, эти иллюминаторы находились над водой примерно на таком же расстоянии.

На верхней палубе, в передней ее части, вернее сказать, в носу, была устроена смотровая площадка, там же стояли столы с четырьмя стульями за каждым, немного позади и в стороне буфет, где и спиртное продавалось. Это место было застеклено, красиво оформленные рамы вровень с бортами, высотой метра два с половиной, и над ними ажурный навес. Сидишь за столом, потягиваешь из стакана купленный напиток, а по берегам неторопливо проплывают деревенские постройки, перелески, мелкие впадающие речушки, красота…

Иногда выходил из каюты один пассажир с семиструнной гитарой, устраивался поудобнее у стены и пел разные песни, очень хорошо у него получалось, настоящий артист. Больше всего мне нравилась одна песня, которую он исполнял чаще других, по просьбам пассажиров:

Знойная пустынная Сахара,

Негры идут по дороге.

Кожа черна от загара

И спотыкаются ноги.

Просто сердце млело, когда слушал эту песню. И люди кругом, в общем-то довольно равнодушные, хлопали ему.

О, бао-бабы,

Льются слезы из глаз.

О, бао-бабы,

Не забыть мне вас…

 

Этот теплоход, хотя и плыл довольно медленно, если бы нигде не останавливался, пришел бы в Сургут на вторые сутки. Он же пришел туда только на шестые. Это потому, что он подолгу стоял на некоторых проплываемых пристанях. Бывало, теплоход останавливался в виду деревни в пару десятков домов. С берега на лодке подвозили одного или двух пассажиров, они ступали на специальный пассажирский трап, доходящий до самой воды, теплоход поплыл дальше, а лодка вернулась на берег. Но были стоянки длительные, доходили до десяти часов. Самая первая длительная остановка состоялась на пристани Ярково. Это районный центр в Тюменской области, на тот момент в нем не было ничего кирпичного. Бригада грузчиков долго таскала ящики и коробки из трюма теплохода, потом так же долго носила что-то туда, возможно, освободившуюся тару. Была выгружена почта, заполнялись какие-то документы, в общем, все необходимое и нужное.

Незадолго перед этим, у какой-то неприметной деревни, река Тура впадала в Тобол, гораздо более крупную реку. Но жители Тюмени и окрестностей могут гордиться – длина реки Туры, хоть и очень ненамного, все же превышает тысячу километров. Это очень серьезный показатель, во всей Европе не так много найдется таких рек. В Тоболе вода была намного чище и прозрачней, чем в проплываемой до этого Туре, может, именно из-за того, что эта река глубже и шире.

Следующая длительная остановка, пожалуй, самая длительная, не менее полу суток, произошла в Тобольске, одном из старейших городов Сибири. В месте стоянки теплохода не было моста, а с берега на берег ходил паром. На другом берегу стояли автобусы, предлагавшие туристическую поездку по городу. Я со многими сокурсниками сел в этот автобус, действительно было что посмотреть, памятник Ермаку, окруженный врытыми дулами вверх пушками, стадион, построенный заключенными, мимо мечети проезжали в тот момент, когда на возвышение выполз муэдзин и принялся что-то выкрикивать скучным голосом. Поднялись и на гору, где стоял Тобольский Кремль, но он был закрыт, ограничились осмотром прилегающей местности.

В Тобольске высадилась первая группа из всех курсантов, человек пятнадцать, геодезистов, учившихся со мной, среди них было два человека, очень хорошие ребята, и я никогда впоследствии о них ничего не слышал и не читал.

Перед Тобольском река Тобол вливалась в еще более крупную реку Иртыш. Несколько километров две реки как бы текли вместе, и между ними был виден водораздел из довольно чистой реки Тобол и более мутным в этом месте Иртыша. Это, пожалуй, оттого, что скорость течения реки Иртыш в этом месте заметно быстрее.

И Тура, и Тобол не текли прямо,часто петляли, но Иртыш за Тобольском в этом отношении отличался особенно часто. Подплываешь к деревне, выгружаешь там почту и небольшое количество грузов, проплываешь несколько километров, глядь – в отдалении та же самая деревня, только с другой стороны.

Интересна была стоянка на пристани Уват. Это село тоже являлось районным центром и среди нас был уроженец этого села. К пристани сбежалось много его знакомых и друзей. С некоторыми своими дружками парень даже побывал дома. Потом желающие вместе с ним побродили по поселку, и я, по свойственному мне любопытству, был в этой компании. На краю поселка стояло несколько домов, рубленых пятистенников, мы заходили в некоторые из них. Там никто не жил, их построили для жителей манси, стойбище которых находилось неподалеку. Их хотели приобщить к цивилизации, в домах стояли печки, были сени, кладовки. Но таежным жителям этого было не нужно. В комнатах разводили костры, половые доски в середине прогорели на половину своей толщины, в потолке над этим прорублена дыра, а еще выше  выломан кусок шифера. Стены вверху, а особенно потолки были просто черными от сажи. Вскоре костры в домах разводить запретили, как это еще ни один дом не сгорел, а несостоявшиеся жители вернулись в привычные условия.

Два дня стояла теплая, солнечная, просто замечательная погода, а на третий откуда-то натянуло мелких тучек, которые густели прямо на глазах. Посыпал мелкий, холодный дождь, и больше приходилось сидеть в своем углу. Впрочем, когда мы подошли к Ханты-Мансийску к концу четвертого дня нашего путешествия, сверху не сыпало, а было просто прохладно.

Причалили у села Самарово, а уж за ним начинался город. Здесь тоже была длительная стоянка. Среди нас были ребята, бывавшие здесь, и с ними мы походили по этому населенному пункту. Мест, напоминающих город, было немного, равно, как и кирпичных строений, но самый центр выглядел неплохо, там даже  возвышалось  трехэтажное  здание центрального универмага. Около двух десятков наших ребят высадилось в этом окружном центре.

Немного отошли от Ханты-Мансийска, и наблюдали очередное слияние двух рек. Иртыш в этом месте впадал в великую сибирскую реку Обь, вообще она одна из крупнейших рек в мире. В месте слияния с Иртышом она уже очень широка, не до горизонта, конечно, но вполне впечатляюще,там теплоход повернул и поплыл уже против течения. Обь оказалась самой чистой и прозрачной рекой, по которым мы проплывали.

Временами движение по реке напоминало оживленную дорожную трассу. Мы обгоняли неторопливые  буксиры с прицепленными к ним сзади  баржами с самыми  различными грузами, нас, в свою очередь обгоняли небольшие юркие катера. Встречные плавсредства приветствовали суда, идущие в другую сторону, басовитыми гудками, и мы через два-три прослушивания знали  голос  нашего теплохода, который, в отличие от некоторых других, было  приятно слушать.

По всему пути на берегах рек стояли самые различные знаки, не менее сложные, чем знаки дорожного движения. На видных местах стояли щиты и столбы с размещенными наверху квадратами, прямоугольниками, шарами, порой разного цвета, в темное время суток там все светилось и мигало. К тому же у теплохода, да и у всех встречающихся судов, очень мощные прожекторы.

Подолгу я смотрел на берега, встречались столбы со знаками наверху и гладкие, и с набитыми поперек короткими горизонтальными планками, и имеющие в основании треугольную пирамиду. Движение по реке редко проходит прямо, там постоянно кривые повороты, изгибы, сужение и расширение фарватера, из-за этого изменение скорости течения, что рулевому так же приходится учитывать. Вообще рулевому на реке приходится гораздо сложнее, чем в море, там безбоязненно держишь ровный курс, а здесь требуется постоянное внимание и осторожность, никак не меньшее, чем у шофера-дальнобойщика. Плюс, пожалуй, только то, что там нет перекрестков. Само  собой, понятно, что если не следить внимательно, за створами, береговыми сигналами и бакенами, посадишь судно на мель или врежешься носом в берег.

Путь от Ханты-Мансийска к Сургуту как-то не запомнился, скорее всего, мы в это время просто спали, и вышло нас там ближе к вечеру более двадцати человек. Примерно столько же оставшихся поплыли дальше, и с этого момента начинается действие в моей повести.

В Сургуте и во время работы в тайге в экспедиции я провел около четырех месяцев. Как-то раз нашу партию забросили в тайгу почти за триста километров на север от Сургута. Это была самая северная точка, где мне приходилось бывать.  На юге же такой точкой следует считать место моего рождения, город Акмолинск, в настоящее время столица Казахстана город Нурсултан. В свое время был я на курсах в Кургане, но пожалуй, широта этого города на карте немного повыше. Заодно стоит отметить и другие стороны света. В сторону востока самое мое дальнее нахождение было в городе Слюдянка в Иркутской области. Он расположен у южной оконечности озера  Байкал. А на западе  как-то раз во время армейских учений наша рота несколько часов находилась в десятке километров от границы с ФРГ. Не такой уж маленький размах для рядового, неприметного жителя нашей страны в то время. Сейчас же многие имеют возможность поехать, к примеру, в Турцию, особенно известно там место для отдыха, курортный город Анталья, или в Египет, некоторые другие страны, люди среднего достатка. В настоящее время, правда, больше сложностей с такими поездками из-за пандемии коронавируса.

Потом меня призвали в армию, и все перипетии армейской жизни я описал достаточно подробно в соответствующих заметках. Я со своими ровесниками последний раз служил  три года, потом был небольшой переходный период, после которого несколько десятилетий служба в армии продолжалась два года. Свои воспоминания и мысли об этом я тоже выразил в нескольких рассказах.

Курс молодого бойца, около полутора месяца, я проходил в танковой части под Новосибирском, а потом было двухнедельное путешествие на поезде, который шел вне графика, до западной границы нашей страны, города Бреста.

Служил я в Германии, вот там довелось побывать кое-где и увидеть достаточно много.

Поскольку находился я в топографической части, мы ездили по стране и составляли или обновляли карты. ГДР – это в общем-то небольшая республика, от Балтийского моря до южной границы с Чехией не набирается и пятисот километров, ну, а в ширину в среднем близко к трехстам, и за три года пришлось побывать во всех ее округах, причем в некоторых местах даже по нескольку раз.

Не знаю, как позже, в наше время для солдат часто устраивали ознакомительные экскурсии. Попробую перечислить самые интересные. Возили нас в Дрезденскую галерею, были в Лейпцигском зоопарке, говорили, что он второй в Европе по зрелищности, разнообразию  и количеству разных животных, после Лондонского. Были в музее Вюнсдорфа, парке Сан-Суси, в Потсдаме, как же там все великолепно и красиво, настоящая сказка. В другой раз в Потсдаме посетили дворец Цецилиенгоф,так же осмотрели много достопримечательностей, и побывали в том самом кабинете, где летом 1945-го года заседали главы победивших государств. Во время работы они располагались за большим круглым столом. Изготовлен этот стол был в Москве и превышал в диаметре три метра. Руководитель экскурсии пояснял, что среди фото и просто корреспондентов, журналистов и газетчиков, толпившихся на лестнице, находился и молодой Джон Кеннеди, будущий президент США. Он освещал эту конференцию в качестве военного журналиста. Позже стало известно, что президент Трумэн именно оттуда отдал приказ об атомной бомбардировке Хиросимы.

Большие впечатления остались от посещения концлагерей, Бухенвальда, Заксенхаузена, Равенсбрюка, кое-что я описал в своих армейских рассказах. Кроме  того, работали в окрестностях Вюнсдорфа, Дессау, Магдебурга, Эрфурта, Шверина, Котбуса, еще кое-где.

Не довелось побывать в Берлине, хотя некоторые мои сослуживцы там бывали. Один раз видел этот город, далеко на горизонте, когда  объезжали его с западной стороны. Это был Западный Берлин. Стены не было видно, а в небольшом отдалении от крайних зданий  город был огорожен высокой многокилометровой сеткой на столбах.

В армейском отпуске, который у меня из-за некоторых обстоятельств получился на несколько дней длиннее, три дня из них, по приглашению моего друга и сослуживца, я провел в Москве, у его замужней сестры. Они показали мне, что успели, был на ВДНХ, на Красной площади, в ГУМе и ЦУМе, прошлись по Арбату, вдоволь покатались на метро, выезжая к различным достопримечательностям, университету на Ленинских горах. Понравилась картина-панорама «Бородинская битва», неподалеку воссозданная Кутузовская изба.

Когда возвращался в часть, пришлось на сутки задержаться в накопителе в Бресте, чтобы отпускников, едущих в Польшу и Германию, набралось хотя бы на вагон. Был в Брестской крепости, действительно впечатляет. В памятной книге оставил запись, на предыдущей странице запись оставил Брежнев, бывший там незадолго до этого.

После демобилизации прошло четыре года, когда мне вновь пришлось повидать новые места. В 1971-м году я первый раз, будучи в отпуске, поехал к брату в Красноярск. В то время он жил там на Покровской горе, той самой, где на десятирублевой купюре изображена находящаяся там часовня. Брату после распределения предоставили квартиру в бревенчатом двухэтажном шестнадцатиквартирном доме, полностью, правда, благоустроенном. Часовня эта находилась в десяти шагах от этого дома и имела жалкий вид. Стекла выбиты, стены обшарпаны, нередко забегали туда, чтобы справить малую нужду.

Я был в музее, большом старинном здании, вдоль выступающего крыльца врыто несколько пушек стволами вверх, похожее я видел в Тобольске. Был и другой вход, откуда поднимались сразу на второй этаж, там находилось все, обычно присущее музеям. Нижний этаж здания был оборудован под первобытную поляну. Сразу же войдя, человек окунался в атмосферу, как будто вернулся на сотни тысяч лет назад, в палеозой, ну и в более позднее время. Следовало идти по узкой тропинке и никуда с нее не сходить. Тропинка петляла и открывались самые различные виды – вот бронтозавр тянет свою длинную шею под потолок, не видный  из-за  лишайниковых зарослей на нем, на него наскакивает чудовище с длинными клыками и какими-то треугольными наростами по бокам, они даже немного шевелились, другие похожие сюжеты. Почти сплошь росли незнакомые растения, лианы, пряный запах, температура в помещении была не меньше тридцати градусов, слышалось шуршание, скрежет, завывания, рычание, свист, время от времени становилось почти темно, неожиданно из ветвей высовывались археоптериксы, первоптицы, большие пауки, обезьяны, полный эффект присутствия, и ведь не так просто было все это устроить тогдашними техническими средствами. Пролетали настоящие птицы и даже, кажется, попугаи. Перед самым выходом, напоследок, можно было видеть застывшую картину в лицах, — стоянку первобытных людей. Они вылазили из шалашей, подносили сучья в незажженный ещё костер, насаживали на палку каменный топор, и вид у них был, как обычно нарисовано в учебниках. Запускали туда по одному, я три раза посетил этот музей, в следующий приезд, через два года, всего этого уже не было, все переоборудовали на привычный лад.

Еще там на вечной стоянке находился пароход «Святой Николай», который являлся филиалом музея. Построен, кстати, он был в Тюмени. Там в свое время прокатился будущий император Николай 2-й, а больше он известен тем, что в конце 19-го века на нем из Красноярска в село Шушенское везли сосланного Ленина, который находился в этой ссылке около трех лет. Показывали каюту, в которой ехал Ильич, и нижнюю полку в ней, на которой сидел Брежнев.

Осенью же 1971-го года довелось посетить еще одно новое для меня место. На этот раз меня с группой наших работников, всего в составе пяти человек, отправили  на трехмесячные курсы в город Курган, впрочем, пробыли мы там немного меньше, об этом у меня есть цикл рассказов «В Кургане».

Еще через два года я устроился работать в военизированную охрану, и группу из недавно поступивших направили на трехнедельные курсы в Свердловск. В группе было семь человек, и меня назначили старшим. Жили в управленческом здании, недалеко от вокзала,там на первом этаже было устроено общежитие. Режим был строгий, и кроме центральной площади, нигде побывать не удалось. Запомнилась пара неприятных моментов. Стоишь около вокзала, в очереди за мороженым, и вдруг чувствуешь, что с твоими ногами кто-то возится. Опустил глаза, посмотрел, а там пацан лет десяти присел на корточки и начищает щеткой твои ботинки. Следует сразу, при первом прикосновении, его отогнать, иначе, хоть и немного, двадцать копеек, он с тебя стребует. Но все-таки заметно, чуть дороже стоила кружка пива.

Второй момент. Вагон со спичками, прибывавший на базу каждый день, в результате какой-то ошибки, путаницы, проскочил дальше, в Тюмень, и в магазинах и киосках их быстро разобрали. Дома-то у каждого запас спичек, а вот у магазинов, вокзалов, других присутственных местах, у многих прикурить стало не от чего. Шустрые ребятишки сориентировались, трудно сказать, что они такое предусмотрели, наверное, такое бывало и раньше, но они ходили по улицам, видели, кто не может прикурить и предлагали им четверть коробка, рвали каждую половинку боковой стенки пополам, число спичек делили на четыре части, и предлагали каждую такую четверть за десять копеек. Многие ругались, но брали. Вот такой и в то время был бизнес, дороже в сорок раз. Я потом интересовался, сослуживцы, но, похоже,в других местах такого не было. Да и не нами сказано, что ни город, то норов.

В 1974-м году я перебрался в районный центр, где устроился на работу уже основательно.

Случалось по работе и по делам бывать в соседних районах. Один раз с двумя друзьями, года через три, предприняли ознакомительную поездку, по прочитанному объявлению, на север Свердловской области, где предлагались очень уж хорошие условия работы. Но на самом деле в отделе кадров во многом пришлось разочароваться, не стоила овчинка выделки. Побывали в Верхней Туре, на обратном пути была пересадка в Нижнем Тагиле, где провели восемь часов и побродили по центру и местным музеям. А еще заехали на сутки в Ревду, куда с полгода назад переехал наш бывший работник, встреча получилась трогательная.

В 1985-м году, в празднование 40-летия Победы, наше предприятие заняло второе место на межрайонном самодеятельном смотре, и наиболее отличившихся наградили однодневной туристической поездкой в город Челябинск.Там произошел удивительный случай который никак не вяжется с теорией вероятности, встреча с единственным тамошним знакомым мне жителем. Это оказался старший брат моего одноклассника, который после окончания института жил там уже много лет. В одном из рассказов этот случай я описал.

А вот уж где не был я никогда, так это на юге, всевозможных курортах и здравницах. Конечно, возможность для этого была, как и вообще для любого человека в нашей стране, особенно в те годы, но я всегда к такому, тогда и сейчас, был совершенно равнодушен. Не был я и в окрестных местах отдыха, до 1988-го года, когда подвернулась возможность побывать в санатории «Голубые озера». Этот санаторий располагался в соседнем, южном Армизонском районе Тюменской области, и было там очень неплохо. Впрочем, мне не с чем сравнивать. Провел я там двадцать четыре дня, прошел курс лечебных процедур, словом, ничего необычного. Только влияние юга ощущалось гораздо заметнее, хотя это место всего лишь километров на семьдесят к югу от Омутинского. Вода в тамошних озерах имеет заметный солоноватый вкус, а качающиеся в легкой зыби большие птицы в отдалении как-то непривычно выглядели. Это были пеликаны, крупные чайки, еще какие-то птицы, которых называли  «мартынами». О них я раньше только читал, и не ожидал, что они водятся не так уж далеко. Но вообще Армизонский район граничит уже с Казахстаном.

Последнее по времени путешествие состоялось в 1990-м году. Мы с женой ездили по туристической путевке, которая предлагала такой маршрут – из Тюмени лететь до Ленинграда, где провести пять дней и посетить предложенные экскурсии, потом на поезде ехать до назначенного места в Литве, откуда нас повезут в Палангу, курортный городок на берегу Балтийского моря, и там провести девять дней. Еще существовал Советский Союз, но известные разрушительные события набирали темп, и это уже чувствовалось.

Эта поездка была очень показательна, хотя не прибавила к моему культурному багажу почти ничего – обо всем увиденном я знал достаточно подробно, спустя пару месяцев такое ощущение, что я был там, что не был, но увидеть в живую, о чем ты видел на экране или читал в книгах – вот это действительно здорово! Программа каждого дня была насыщена, но за пять  дней  можно увидеть только жалкую долю процента того, что можно узнать и увидеть в этом великом городе.

Эти пять дней находились в железнодорожном училище, которое располагалось в Купчино. Студенты разъехались на каникулы, и устроители использовали здание таким образом. Группа наша была небольшая, где-то человек тридцать. Обслуживание, питание, а особенно культурная программа для большинства из нас была вполне удовлетворительной, но было несколько человек, которые морщили нос и намекали, что ожидали лучшего.

Осмотрели громаду Исаакиевского собора, походили по площади с памятником императору, слушали полуденный выстрел пушки, что можно сказать о многократно описанном и увиденном на экране. Но когда сам, в натуре смотришь, впечатление более сильное, но оно становится прежним спустя какое-то время. Красоты Петродворца, вполне сравнимые с теми, которые я когда-то наблюдал в парке Сан-Суси в Потсдаме, во время моей службы в Германии, бронзовый памятник Петру, о котором я несколько раз слышал, и лично убедился, смотрел, у коня одно место начищено до блеска, и такое каждый день, несмотря на все старание не допустить этого и бдительность. Развод  мостов, впадение Охты, Обводный канал, Невский проспект, Манеж, Гостиный двор, набережная Мойки, триумфальная арка, колоннада Казанского собора, Мариинский театр, пять углов, кони Клодта, Спас на крови. Целый день я провел в Эрмитаже, когда основная группа выезжала к Кронштадту, видел Данаю до безумного покушения на нее. В последний день посетили Русский музей, каждая картина неоценимое сокровище.

В городе, особенно в центре, порой было как-то суматошно. Собирались кучки людей, носили плакаты с начертанными на них лозунгами, часто видели наклеенные на стенах плакаты с изображениями Собчака, Гидаспова, еще некоторых тогдашних властителей дум. Собирались толпы и побольше, возле таких всегда было несколько милицейских машин.

Среди туристов четверо были из одного места, я с женой, и еще одна пара, наши хорошие знакомые. В то время плохо было с табаком, многие курильщики страдали, не знаю, как они выходили из положения, мне такое было безразлично. Миша, мой приятель, с полным основанием думал, что в Ленинграде на этот счет полегче. Так и было на самом деле. Каждый  день он несколько раз делал обход двух киосков, находившихся поблизости, и брал меня с собой. За раз в одни руки продавали пять пачек. Когда рядом никого не было, можно было попросить и десять. Киоскер оглядывался, брал деньги, но давал только девять пачек. Так тогда у них было принято. Морщились, но терпели. Миша тогда перед отьездом из Ленинграда отправил посылку, в которой без малого было двести пачек сигарет. Продолжал он запасаться ими и дальше.

Далее продолжили путешествие с Варшавского вокзала. Поезд ехал, я лежал на верхней полке, на одной остановке посмотрел в окно и увидел вокзал, не такой уж большой, и сбоку светящиеся буквы в два ряда, сверху крупнее, латинскими, но хорошо читаемыми буквами, а ниже русскими, помельче – Даугавпилс.

Вышли на очередной станции, там сели в автобус. Он вез нас по дороге с редко встречащимися встречными машинами с полчаса, потом остановился у какого-то километрового столба, высадил, развернулся и уехал. Мы остались стоять, поглядывали на нашу руководительницу, но та сама выглядела растерянной. Недоумение не успело разрастись, с другой стороны подошел почти такой же автобус, и мы сели в него. Минут десять составило несовпадение. Этот автобус привез нас непосредственно в Палангу.

Паланга в общем-то небольшой городок, но очень ухоженный и красивый. Чистота  и порядок на улицах, ровно посаженные деревья, на которых, я присматривался, не было ни одной сухой или сломанной ветки. Во всех нужных местах стояли урны для окурков, фантиков от конфет и другого мусора, и это были не просто ведра с крышкой, а аккуратные, красивые емкости разнообразного вида в форме яйца, шара, вытянутого куба, другие. Даже для такой прозаической необходимости в нужном месте работала фантазия. В одном месте укладывали тротуар из фигурных плиток, и рабочие выкладывали и подбивали их с ювелирной точностью, не допускали перекоса  или несовпадения даже на миллиметр.

В Паланге половину нашей группы разместили в гостинице, а остальных распределили по квартирам, с хозяевами которых была на этот счет договоренность. Нам с женой предоставили комнату в квартире одних таких хозяев. Красивый двухэтажный дом на восемь квартир, все квартиры однотипные. Три большие комнаты, одна поменьше, квадратов на двенадцать, в ней и размещали часто меняющихся квартирантов, просторный коридор, большая кухня, другие общие места тоже немаленькие. Хозяева, муж с женой, были примерно наши ровесники, сразу показали и объяснили, где, что и как, и вручили ключ от квартиры. Да, большая квартира, сейчас прикидываю и думаю, что общая площадь составляла не менее ста двадцати квадратных метров, для двух жильцов. Правда, было трое детей, но они, все уже взрослые, жили неподалеку своими семьями. Еще квартиры были с лоджиями, это еще квадратов по восемь. Другие туристы, квартировавшие в других местах рассказывали примерно о таком же. И обстановка в них была просто великолепная. Плохо им, сво**ам, жилось при советской власти.

На другой день каждому из нас выдали талоны на все время нахождения здесь, и каждый мог использовать их в наиболее удобное для себя время. Талоны были на посещение столовых, их там было две, назывались они «Мета» и «Рута». Были там, кроме того, и ресторан, и небольшие кафе, но понятное дело, за них пришлось бы платить дополнительно. Кроме того можно было посетить бассейн, тренажерный зал, что-то еще. Но сначала мы подошли к двухэтажному зданию, где находился музей янтаря. Это здание почему-то было знакомо, как будто я его когда-то видел. Экскурсовод пояснил, что здесь проходили съемки достаточно известных фильмов, в частности, сериал «Богач, бедняк», который не так давно повторили в очередной раз. Там в аккуратных стеллажах, за стеклом, располагалась большая коллекция янтаря и изделий из него. Куски янтаря были совсем прозрачными, только желтоватого цвета, размером от горошины и в ладонь, и во многих из них можно было видеть попавших туда десятки тысяч лет назад букашек, муравьев и комаров, которые совсем не отличались от сегодняшних. Были в них также кусочки травы, листики и семена растений. Интересны были украшения, созданные тогдашними мастерами две и три тысячи лет тому назад, их с удовольствием носили бы и нынешние модницы. В одном месте на полочке стояла  неуклюжая конструкция из мелких кусочков, размером с кусок мыла, и лишь  внимательно приглядевшись, можно было угадать в ней трактор.

Этот музей стоял на окраине парка, бродить по нему доставляло удовольствие, лавочки, лужайки, скульптуры, шелест и аромат. Вышли из парка, повернули за угол, и что-то огромное заполнило весь окоем. Даже запах изменился и послышался незнакомый плеск, вышли на побережье Балтийского моря. Как же я разволновался, у меня даже пульс участился, впервые я увидел море. Далеко в него выдавалась дорожка, деревянный тротуар с перилами, на врытых в дно столбах, кажется, его пирсом можно назвать. Мы прошли на него до конца и долго стояли там, придерживаясь за перила, для многих такое было в новинку. Мы с Мишей по возможности, пока находились в Паланге, ходили туда, купались и загорали. Там продавалось пиво очень хорошего качества, называлось оно «алус». Иногда, далеко-далеко на горизонте, можно было видеть проходящие там корабли.

Экскурсии были разнообразные и интересные, возили в Клайпеду, это город побольше, различали старый и новый город, там был большой морской музей, лежали весла, которыми гребли во времена восстания Спартака, замечательный океанарий, устроенный, скорее всего, на глубине. Там были прозрачные стены, а за ними плавали различные обитатели моря, угри, черепахи, акулы, точно уж не скажу, но вроде и осьминоги были. Строился в стороне дельфинарий, он, должно быть, функционирует вот уж три десятка лет. В одном месте сохранилась старинная деревня, точнее, несколько домов от нее, построена она была лет двести назад. Смотрели быт и орудия прапрапрапрадедов нынешних жителей. Тесные курные избы, покрытые соломой, солома эта была искусственной и стоила очень дорого.

Были в Каунасе, там тоже было на что посмотреть. Очень красивая центральная улица, называлась она Лайвес-алле, в центре устроен фонтан и вокруг лавочки, где можно было посидеть и отдохнуть, любуясь переливающимися струями. Напротив – универмаг «Меркуриус», чего там только не было, женщины смотрели на такое товарное изобилие во все глаза. Этот город замечателен наличием в нем двух музеев, один так называемый музей чертей. Эти фантастические существа наличествовали там во всех видах, и с рожками, и с копытцами, со свиным пятачком. По стенам картины с сюжетами, где резвились черти, и много их было изготовлено из самых различных материалов, вытесанные из дерева, отлитые в чугуне и бронзе, из соломы и бумаги, разных размеров. Вроде глупо, а на самом деле забавно и интересно.

Второй музей был посвящен известному литовскому деятелю, который совмещал в себе два таланта, композитора и художника Микалоюса Чурлениса. По стенам были развешаны его картины, и постоянно звучала приглушенная музыка из его произведений. Очень способный и незаурядный человек, и жаль, что судьба отпустила ему столь мало времени, всего-то полных тридцать пять лет.

Одного из наших экскурсоводов звали Эдуардас, по крайней мере он представлялся именно так, протестовал, когда его называли Эдуардом, так вот, он все время вспоминал неловкие моменты из истории отношений стран и республик, критиковал российские дороги, правительство, деньги, товары, автомашины, в общем, все, о чем заходил разговор, и что ему попадало на язык. Из его рассуждений вытекала мысль, что если Литва была  бы отдельным, независимым государством, то она превзошла бы в житейском плане и Швецию, и Швейцарию.  А вообще он всегда был спокоен и вежлив, не повышал голос  и четко выполнял свои обязанности. Спорить с ним охотников не находилось, время от времени соглашались с каким-либо его утверждением. Был среди нас один мужичок постарше, тот иногда возражал Эдуардасу. Помню одну его отповедь.

— Нет, дружище Эдуардас, — говорил ветеран, — напрасно ты так думаешь. Наши порядки я не хвалю, да бог с ними. Уйдет ваша Литва, по всему видно, что к тому клонится. А вот погляди, ведь все, что у вас есть, немцы построили, а после войны русские. А не будь этого, вы бы ненамного лучше жили, чем в деревне, вот позавчера смотрели, дома под соломой. Что до шведов, то до них вам, да и нам тоже, как до Луны. Но мы им не завидуем, у них своих проблем хватает.

Действительно, присоединение Литвы и других прибалтийских республик вызывает много мнений, споров и разночтений. В войну они больше склонялись к фашистской Германии, после нее банды, «лесные братья», с которыми боролись еще в пятидесятые годы. Но потом, когда все отстоялось и успокоилось… Они жили, почти как европейцы, средств на их развитие отпускалось намного больше, чем в другие регионы, там строили курорты и лечебницы, там развивали выгодное производство, там проводились фестивали и конкурсы. Они были как бы баловнями в семье советских республик. Есть фильм «Дело Румянцева», снятый в 1955-м году. Там такой деятель криминальный, говорил с прибалтийским акцентом, когда в конце  его  задерживал  следователь, то говорил:  — Ты брось этот акцент, я тебя знаю, ты же Сенька-хорек!  – Даже в такой мелочи старались их не обидеть. Живут они самостоятельно вот скоро уже как три десятилетия, а до Швеции и других им так же далеко, наоборот, заглохло производство и уезжает молодежь, в соседней Латвии, например, из трех миллионов населения осталось только два. Положение было бы еще гораздо более хуже, если бы их не поддерживал Международный валютный фонд, и многие страны из Европейского союза, Соединенных Штатов Америки, некоторых других не уделяли им порядочных средств от щедрот своих. К тому же для них были открыты счета, замороженные в свое время западными банками, в связи с присоединением к Советскому Союзу, а это сотни миллионов долларов. Что интересно, американцы, на счетах которых числилась часть этих средств, с присущей им бесцеремонностью выдавали эти счета как будто за свою собственную помощь, и действительное положение вещей стало известно лишь через несколько лет. Все эти средства за прошедшие годы благополучно оприходованы, и лишись сейчас Прибалтика западной поддержки, там заговорили бы по другому. Но в пику России поддерживать их продолжают, не такие уж великие расходы для всего западного мира.

Ехали мы как-то в автобусе осматривать очередную достопримечательность, и вдруг он остановился посреди небольшой деревни. Вышел Эдуардас и показал нам на крышу стоявшего поблизости дома. Черепица в одном месте была разобрана и там на маленьком квадратном помосте крепилось лежавшее тележное колесо. На этом колесе из крупных хворостин и палок было устроено не очень аккуратное гнездо, из которого доносился невнятный писк и шорох. Рядом стоял аист, высота его казалась около метра. Он стоял на одной ноге и водил по сторонам длинным красным клювом. Нога его тоже казалась красноватого цвета. На то, что происходило внизу и по сторонам, он не обращал никакого внимания. По приметам, такое соседство должно было принести удачу хозяину дома.

— Вот этот аист, — говорил Эдуардас, — прилетает сюда уже с десяток лет. Во многих местах по стране устроены такие и похожие гнездилища, — он немного порассуждал на эту тему, а в конце заметил, что если бы где в России было такое, то хозяин там аиста бы застрелил, тушку продал на чучело, а на полученные деньги напился.

— Ну такое и у вас могло быть, — сказал пожилой мужичок, — негодяи везде бывают,  в среднем их у нас вряд ли намного больше, чем у вас. Ты лучше, Эдуардас, скажи, что такое, по твоему, ужас?

— Вы хотите убедиться, хорошо ли я знаю русский язык, — улыбнулся Эдуардас, — Смею думать, не хуже, чем все, находящиеся здесь. Но это слишком простое испытание, хорошо, я отвечу на него. Ужас – это чувство сильного испуга, дискомфорта, потрясения, есть в языке еще одно слово, которым можно определить подобное, слово «страх». Так вот, можно сказать, что ужас – это страх в повышенной степени.

— Молодец, Эдуардас, мой учитель вряд ли мог сказать лучше. Но я не это имел в виду. В вашем языке есть особенность с одним окончанием, она даже в твоем имени есть. Так вот, можно сказать, что ужас – это небольшая литовская змейка.

Несколько секунд Эдуардас стоял, осмысливая услышанное, потом засмеялся, что с ним бывало редко, и протянул руку, которую мужичок с удовольствием пожал.

В последний день мы на автобусе приехали в Вильнюс, ночевали там в гостинице. Город посмотрели совсем немного, водитель с час покружил по городу, потом привез в аэропорт. Какой же все-таки большой город Москва, долго летели над городской окраиной, поля, перелески, небольшие озера, строительство во многих местах, пока не приземлились в Домодедово. Оттуда почти сразу пошел автобус на Шереметьево, аэродром, на который прилетали самолеты из Тюмени. Вполне возможно, что я и перепутал названия, и мы ехали из Шереметьева в Домодедово. Когда прибыли на место, оказалось, что самолет на Тюмень улетел три часа тому назад, и пришлось почти сутки ожидать следующего рейса.

Я, конечно, если бы была возможность, посмотрел бы и на пирамиды в Египте, и на Колизей в Риме, покатался бы на гондоле в Венеции. Но повторяю, месяца через два все впечатления остались бы на прежнем уровне. А вот что  мне хотелось бы особенно увидеть – это вновь прокатиться на теплоходе с двумя-тремя тогдашними дружками, по тому же маршруту, провести несколько дней также с несколькими сослуживцами на территории части, где проходила наша служба. И еще бы я с удовольствием прошел бы по тропинке в музее в Красноярске, где когда-то была оборудована первобытная поляна. Но увы… Хорошо, что все это накрепко осталось в памяти, осталось запечатленным на бумаге, да, теперь не на бумаге, зато легче читать и проще распространить.